ПолитикаЛа-ла-ла-ла-ла-ла-ла

"Если вы не интересуетесь политикой, это ещё не означает, что политика не интересуется вами"
Аватара пользователя
tanux
Всего сообщений: 3926
Зарегистрирован: 26.06.2014
Откуда: Украина, Киев
 Re: Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла

Сообщение tanux »

гость еще один:Ты таки дура,
Че совсем плохо с пониманием сарказма или таки дура?

Добавлено спустя 1 минуту 22 секунды:
гость еще один:ну ладно, как придумаешь за какие уши притянуть
Вишь как я поняла, что тебк разжевать нужно.
- А Майн кампф есть?
- Нету. Возьмите Барвинок.

гость еще один
Всего сообщений: 610
Зарегистрирован: 11.10.2014
Откуда: РФ, Россия
 Re: Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла

Сообщение гость еще один »

tanux," придется озвучить" - тебя пытают что ли для озвучки...

фея
Всего сообщений: 3474
Зарегистрирован: 23.06.2014
Откуда: Германия
 Re: Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла

Сообщение фея »

гость еще один:Ты таки дура, отношение к фильму не зависит от того, на чьи деньги его сняли. Фильм или нравится, или нет. И плевать, кто его снял.
Та,ты чо! :myrg: Это у нормальных людей! А тебе фильм нравится ,потому что его показали на пропагандистском канале,то бишь дали добро на "нравится". Если бы его показала только Украина,а РФ назвала "переписыванием истории"- хрен бы он вам понравился!
А я таки настаиваю- мир нуждается в документальных фильмах о войне с документальными видео,а не в романтически-героических сюжетах.

Добавлено спустя 11 минут 47 секунд:
Дура,идиотка...кто там ещё? Может быть.Кроме того,у меня нет вкуса,слуха и голоса. Со стороны,наверное видней! Но зато у меня точно есть совесть- в отличие от некоторых. Я сроду ничего не отжала и не спёрла,и ни разу не предала,тем более за чужую идею.
«Самое обидное, что в информационной войне всегда проигрывает тот, кто говорит правду. Он ограничен правдой, а лжец может нести всё, что угодно.» Роберт Шекли

Аватара пользователя
tanux
Всего сообщений: 3926
Зарегистрирован: 26.06.2014
Откуда: Украина, Киев
 Re: Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла

Сообщение tanux »

гость еще один:тебя пытают что ли для озвучки..
))) смиишнооо.Особенно прочитав твой предыдущий пост, где ты пытаешься обвинить меня в притягивании чего то. Именно потому, что я могу твой ход мысли предсказать я и написала тот пост про идею с бессмертным полком. О ней я узнала от вас же около суток или двух тому назад.
- А Майн кампф есть?
- Нету. Возьмите Барвинок.

Аватара пользователя
incognito 3
Всего сообщений: 2812
Зарегистрирован: 24.06.2014
Откуда: Bastia
 Re: Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла

Сообщение incognito 3 »

tanux:Таки придется озвучить почему мне не нравится идея с полком.
И мне не нравится , это напоминает пионерию , и действительно радовались бы миру , так разоружались бы , а не вели новую войну . Пафосный срач .
Умом Россию не понять...
Теперь уже и на хрен нужно!

гость еще один
Всего сообщений: 610
Зарегистрирован: 11.10.2014
Откуда: РФ, Россия
 Re: Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла

Сообщение гость еще один »

фея, ты дважды идиотка.. Мне фильм нравится по сюжету и съемке. И насрать, кто и где его снимал . А про документальные фильмы о войне - - боюсь, что твоя психика не выдержит документальных кадров...

Аватара пользователя
tanux
Всего сообщений: 3926
Зарегистрирован: 26.06.2014
Откуда: Украина, Киев
 Re: Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла

Сообщение tanux »

Вот это нужно было повторять, чтобы помнили.А не ленточку придумывать
spoiler

Слово предоставляется детям
Л. Чуковская Л. Жукова
"В ОДИН УЖАСНЫЙ ДЕНЬ"

ЗА ВОДОЙ

У нас на первое был суп с макаронами. Мать уже налила всем по тарелке: отцу, сестренке - четыре года, пятый - и двум братишкам, а меня вдруг послала во двор за водой: чайник налить.

Я взял чайник, спустился - вижу: самолеты летят. У них и на крыльях и на хвостах всюду были наши звезды. Я только дошел до крана, как засвистело что-то, а потом шипение, грохот, а потом я подбежал - одни камни и черный дым, и нет ни мамы, ни братишек, ни девочки...

Папу я нашел под камнями. Но только у него не было головы и одной руки.

Витя Якушевич, 14 лет, из Минска.

Записано 4/IV-42 г., в Карантинном Детдоме, в Ташкенте.
ТРЕТИЙ ВЗРЫВ

…В один ужасный день загудели сирены, фабрики, заводы, поезда. Над городом появились фашисты. Я был один дома. Я кинулся бежать ко Днепру, чтобы спрятаться в скалистых берегах. Вижу, по другой стороне улицы бежит моя мать. И вдруг промежду нами взорвалась бомба. Моя мать упала, но поднялась и побежала снова. Возле нее взорвались еще две бомбы. Мать опять упала, и гляжу - на этот раз ее ранило: кровь льется по лицу и по боку. Но она встала и побежала опять. Я был уже близко от нее, она мне кричала.

И тут опять третий взрыв. Я упал, и мама тоже. Потом подошел, вижу - она уже мертвая лежит.

Петя Коняев, 13 лет, из Могилева.

Записано 10/II-42 г., в Детдоме № 1, в Ташкенте.
КРАСНЫЕ ВОЛОСЫ

Мы с Люсей скакали во дворе через скакалку, а немец вдруг зачал бомбардировать. Он зачал кидать бомбы с часами. Я видела, как одна бомба лежала перед домком. Лежит спокойно, а потом вдруг и домка нету.

Вот сегодня зачал бомбардировать, а завтра нам казали: немец уже не далеко от нас. Мы как услышали, что немец придет, то мы и соседи скорее злапали детей маленьких и бежали поглубже в российские границы.

Мы немца уже видели в 39 году, когда он взял ключ и всех выгонял из квартиры: "Идите, куда схочете, это не наше дело".

Мы с мамой и другие соседи крылися в лесах под деревьями. В домки крыться было нельзя, бо он все кидал в домки бомбы. Мы когда бежали, то по лошакам мертвым и по людям мертвым шли. Ночью мы шли, а днем крылися. Там на мохе лежала одна девочка, так у нее руки, и ноги, и пальцы - все было отдельно. Вот тут девочка, а вот тут нога, а вот тут палец.

А другую девочку немец вбил из пулемета, так мы ее знали. Геничка, у ней волосы были очень белые. Она в соседнем домке жила. Мама ей казала: "Мы тоже будем бежать, Геня, мы пойдем бежать". А она кажет: "Нет, мама, я здесь останусь, я буду умирать на своей кроватке". Мама кажет: "Как! твоя мама бежит, и сестренка бежит - и ты тоже будешь бежать". Но мама за руку ее не взяла, и она вперед бежала сама. Мама несла маленький ребенок на руке. А тут немец начал бомбардировать с пулеметами и эту девочку вбил в голову. Из уха, из носа кровь. Волосы были белые, а стали красные с кровью. И уже не жива. Мама идет, видит: Геничка уже не жива.

Так мы бежим и кроемся, бежим и кроемся. Ставишь ножку, так смотришь, чтобы на мертвого не наступить. Из бомб, из пулеметов вбивали. Мы легли под деревьями, и видно было, как немец с аэропланов шпионов спускал. И танки спускал. Танки не целиком, а частями. А потом эти шпионы скорее, скорее делают танки целые. Тогда мама нам кажет: "Скорее, скорее, скорее, дети, бежим!" А у кого слабое сердце, те злякались и упали на землю.

Аня Лебель, 13 лет, из Львова.

Записано 21/III-42 г., в Карантинном Детдоме, в Ташкенте.

В ЧЕТЫРЕ ЧАСА НА РАССВЕТЕ

В четыре часа на рассвете мы вдруг услыхали стрельбу. Мы выбежали во двор и увидели со всех сторон дым. Тогда мы начали укладывать вещи. На нашей улице шла стрельба, рвались гранаты, падали бомбы. Отец мой запряг пролетку - он был извозчик - а к пролетке прицепил воз. Мы выносили из дому одёжу и бросали ее на воз. Но некогда было собирать вещи - соседние дома уже горели. Мы все уселись в пролетку и на воз и поехали - папа и мама и все девять детей: один брат парикмахер, один брат портной, Роза, Зуска, я, сестры Геня, Эйда, Шейна и братик Сролик. Город был в дыму. Сквозь дым на улицах метались люди с детьми на руках и с узлами на спинах. Молодые бежали быстро, а старики и дети падали.

Мы доехали до шоссе, которое ведет в Латвию. Там стояли грузовики для беженцев. Их обступила большая толпа народа. Мать закричала нам: "Идите, дети, в грузовики и спасайте себя поскорее, а мы с отцом поедем на возу". И мать стала помогать детям взбираться на грузовик. Тут ее опрокинула чья-то лошадь, мчавшаяся галопом. Мы все заплакали, а мать поднялась и, желая нас успокоить, сказала: "Это ничего, мне не больно".

Я стояла возле грузовика последней. Я ни за что не хотела лезть в грузовик, а хотела остаться с мамой. Но мама сказала: "Идите, дети мои, и спасайте свою жизнь. Вы еще молоды, вы должны еще жить. А мы с отцом уже прожили больше половины жизни". Грузовик трогался, мама кричала "садись!", и я быстро вскарабкалась в машину.

Так мы и уехали, не попрощавшись ни с матерью, ни с отцом.

Больше мы их не видали.

Рокха Озер, 15 лет, из Таурога.

Записано 8/II-42 г., в Детдоме № 1, в Ташкенте.
В ПУТИ

СКАЗКА

Когда наш детдом эвакуировался, немцы нас обстреляли. Конечно, им отлично видно было, что это дети едут, если только они не пьяные были и не близорукие, но им ведь это все равно: они когда видят движущую точку, то они уже не могут не стрелять.

Только они в нас не попали.

Впереди на подводе ехал дедушка-кучер. Его подвода была вожатая. А потом, на второй, правил Миша Власов - его подвода была подчиненная. Я ехала с дедушкой-кучером на первой подводе. Мы его все любили. Мы его любили потому, что он нам часто рассказывал сказки и военные приключения - он в ту войну был у австрийцев пленным... Он нам говорил: "Где той войне до этой!". И лошадей нам давал из своих рук угащивать.

Вот мы едем и вспоминаем нашу жизнь. Мы в последнее время часто ходили выступать в госпиталь. Нас каждую прикрепили к своему раненому бойцу, и мы своему раненому бойцу читали вслух и дарили подарки - одеколон, папиросы, карандаши, очиночки или еще что... Мой боец был старший лейтенант, его звали Николай, он мне показывал осколок, который у него вынули из груди.

И вдруг мы слышим: летит не наш самолет. Гул у вражеских самолетов страшный, ревущий, завывающий, не такой, как у наших, - у наших гул легкий. Мы, конечно, испугались, но не очень испугались, потому что у нас все, даже маленькие ребята, уже привыкли к бомбежке и к другим событиям. Самолет спустился пониже и начал строчить по нашим подводам - хряс! хряс!- пули некоторые ишли гостряком, а другие рикошетом: покрутится, покрутится и в землю. Ребята закричали: "Ложиться нам? Или как?" А дедушка-кучер говорит: "Станем мы еще перед ним ложиться! Давайте ехать, все целы будем!" И ударил по лошадям. И Миша Власов ударил. Мы едем, а дедушка-кучер нам криком сказку рассказывает, чтобы мы не боялись.

И верно: он в нас не попал, а скоро прилетели наши истребители, и немецкий самолет начал тикать, как дикий тигренок.

Валя Ильяшенко, 14 лет, из Мариуполя.

Записано 19/III-42 г., в Детдоме № 31, в Ташкенте.
ГРАММОФОНЧИКИ

Там нам хорошо жилось. У нас в детдоме куры были свои, голуби свои, свиньи свои, кони. Коней доглядал дядя Петя. Он нам на тех конях давал кататься: мы до речки проскачем и обратно. Одного звали Громик, другого Лютра, а третьего Орел. Орла можно бы назвать Ветер - так он быстро бегал. Нам их из колхоза привели. А зато когда у Лютры лошаденок родился - мы его сдали обратно в колхоз.

На огороде у нас редька росла, огурцы, цибуля. А на клумбе мы садили цветы: такие звездочки беленькие и фиалки и самые красивые цветки - граммофончики.

У нас шефы были богатые - управление шахт. К нам приезжал Шестаков на праздники - это такой самый главный в районе. Мы плясали украинскую пляску, и пели, и читали стишки, а он нам привозил кулечки с конфетами и пряниками. Потом шефы нам подарили сад - ну да, целый сад, недалеко от школы. Мы туда ходили вишеньки рвать и абрикосы.

Как началась война, наш директор сразу ушел в армию. Шахту взорвали, чтобы немцам не досталась. А к нам прислали шахтера Петра Ивановича и приказали ему нас в два дня вывезти, чтобы мы тоже немцам не достались.

Только как нас вывозить, если все вагоны заняты Красной Армией и машинами и танками? Тогда железнодорожники сами сделали для нас вагоны. Из угольных платформ. Построили такие будто домики. Всю ночь лил дождь, немец бомбил, а они работали. Их было не дюже много - семь человек. И они построили пять вагонов. Они строили день и ночь, а мы весь день укладывались. Быков резали, кабанов резали, и посуду укладывали, и белье укладывали, и постели укладывали, и хлеба пекли, да еще взяли с собой десять бочек масла и сала.

Вечером, когда уже темно было, мы построились в пары.

Маленьких посадили в бричку. Продукты - на возы. И мы пошли: с Галиной Артемьевной, Марией Михайловной и Петром Ивановичем.

Ох, жалко было граммофончики оставлять и наши комнаты с окошечками ... На станции одни стены стояли. На путях валялись шпалы, рельсы и камни. Нас усадили в вагоны. Там были сделаны такие нары - одни к потолку поближе, другие к полу - мы на них постлали матрацы и одеяла и легли. Ждем, ждем, а паровоза все нет. Лежим и думаем: как там наш домик без нас будет, как наши цветки?.. Потом мы заснули. И пока мы спали, к нам кукушка пришла из Константиновки. Она была маленькая, старенькая, а как дернула - так мы все с нар повалились. Здоровая была, хоть и маленькая.

На другой день мы стояли на станции Дебальцево. И вдруг загудели самолеты. И как застрочат, как застрочат - аж душа прямо в ухах звенит! Пули в колесах защелкали.

Воспитательки велели нам лежать смирно, а мы, которые на верхних нарах, ноги вытянем, упрем в потолок, досочку подымем и глядим. Ничего не видать, воздух, но глядим. А пули по колесам - щелк! щелк! со звоном.

Наши из зениток стали бить и прогнали фашистов. Тогда поезд пошел.

А в те щели мы потом Волгу видели и маленькие пароходы.

Коля Дмитренко, 10 лет

Леня Дубченко, 10 лет

Ваня Васильев, 10 лет

Все - из с. Щербиновки (Донбасс).

Записано 13/III-42 г., в Детдоме №9, в Ташкенте.
ВАГОН, ГДЕ БЫЛА МАМА

Как началась война, папа ушел в штаб ПВХО. Ему выдали два билетика - билетик на меня, билетик на маму. Вот мы с мамой по этим билетикам двадцатого августа сели в эшелон и поехали. В нашем вагоне ехал еще мой троюродный брат, Яша, со своей мамой.

Ночью поезд прошел сто двадцать километров и мы приехали куда-то возле Нежина. Тут налетели на нас фашистские самолеты. Мы в поле побежали, все побежали, женщины, дети, и моя мама, и Яшина мама, и Яша, и я: мы побежали в кустики прятаться. Тогда немец спустился низко над полем и начал строчить из пулемета по нашим кустикам и по людям. После они улетели. Мы пошли обратно в вагоны - мы с Яшей вместе шли - а на поле сколько людей осталось! Кто на спине лежит, кто на животе. И по траве кругом кровь.

Возле Бахмача снова налетели фашисты. Они все целили попасть бомбой в вагон, но бомбы падали мимо. Мы опять побежали и поле, а они опять из пулеметов по людям. Одна в соседнем вагоне с девочкой ехала, так они девочку на смерть убили. Тут, на поле, мама ее и схоронила. Мужчины вырыли яму. Положили девочку на носилки, закрыли досками и опустили в землю.

Мы поехали дальше, и возле Конотопа фашисты налетели тучей, тринадцать самолетов зараз. Это было днем. Солнышко светило, и мама мне сказала: "Ты посиди на воле, а я буду обед варить". Она в вагоне и варила, и стирала, и все. Я села возле нашего вагона и начала читать книжку - журнал "Затейник". Там были пьески смешные. Вдруг они налетели. Люди сразу попрятались под вагоны. А он спустился низко - не выше чем в рост человека - и начал под вагоны застрачивать. Я испугалась, побежала, не знаю куда, в поле. А тут он начал бомбы кидать и теперь попал в поезд. Вагоны загорелись. Я бежала по полю. Поле было широкое-широкое. Хлеб уже в снопах лежал. Я пряталась в снопы.

Гляжу из-под хлеба - поезд горит, и тот вагон, где была мама.

Таня Айзенберг, 13 лет, из Киева.

Записано 13/II-42 г., в Детдоме № 9, в Ташкенте.
БАТЬКО ТА МАТЕРЬ

Мы стали на станцию. Батько спал. Я у матери спросился выйти в уборную.

- Скорiйше вертайся! - казала матерь.

3 нашего села уси iхали на том эшелоне.

Уже как раз вечерело. Паровоз набирал воду.

В уборной я слышу: бомбежка началась. Я скорiйше побiг до нашего поезда.

Далеченько от вагона лежали батько з матерью - вже вбиты.

Они, верно, тикать хотели. А их из пулемета вбило. Я затулил им раны, чтоб кровь не текла. Я батька будил: думал - ранен. Но ничего не помогает.

Тогда я матерь подсунул к батьке, чтобы ближче была.

Посмотрел им в лицо, заплакал и побiг за товарным.

Доня Хаенко, 13 лет, из Кириковки (Украина, Сумская область).

Записано 17/III-42 г., в Детдоме № 2, в Ташкенте.
ЗЕМЛЯ

Мы ехали на подводах недалеко от Белой Церкви. Тогда налетели пятнадцать самолетов и началась горячая стрельба. Сперва они строчили из пулеметов, а потом скинули двенадцать бомб. А мы полегли в рожь. Мы лежали все лицом вниз. И вдруг на нас набросилась земля. Я лежал под землею не знаю сколько. Во рту была земля, и в носу земля, и в ушах, как уже лежит не человек, а настоящий мертвяк. Я только думал одно: почему у меня нет нагана, я бы застрелился. Но это я думал зря: ведь, все равно, я не мог бы двинуть рукой.

Один, который с нами ехал, был очень здоровый, или на нем не так много лежало, но он сам вырылся. Он позвал военных, и нас отрыли.

Алеша Зафрейнер, 15 лет, из г. Пелонное (Украина).

Записано 28/III-42 г., в г. Ташкенте.

СО ЗЛОСТИ

Красивее всего было ехать по узенькому каналу. Там каждая елочка видна. Я сидела наверху и срисовывала елочки.

Мы выехали из Ленинграда только в августе, потому что мы ждали нашу бабушку. Мама боялась ехать поездами, которые сильно бомбили, и мы поехали баржой. На полки постлали матрасы и одеяла и сделали как отдельную квартирку. Мы на полке и жили.

Нас было три баржи и два катера. Катера побольше, чем пароходики на Неве. Один большой катер тащил две баржи, а другой, маленький - одну, нашу. Вы бы поглядели, какие у нас были ловкие матросы: они переходили к нам на баржу с катера прямо по канату, как одна гражданка в цирке, которую мы видели с мамой еще до войны.

Потом настала Волга. Я срисовывала горы и позади облака. Мы подъезжали к Рыбинску - там уже вода сделалась мутная, водорослевая. Это было днем, мы только собирались обедать. Вдруг из-за облаков с большим жужжанием вылетели самолеты. Они летели к шлюзу, а за ними гнались наши ястребки. Они до шлюза не долетели, испугались и со злости сбросили бомбы на наши баржи. Завыли гудки, и еще громче закричали люди. Я увидела крошечные точечки, они в воздухе делались все больше и больше, а когда они упали, я их не видела и только услыхала взрывы.

Две баржи сразу ушли под воду и потянули за собой свой катер. На каждой барже было семьсот человек. Мы кричали, и многие дети топали ногами. Наш катер отцепился от нас и пошел спасать тот, но вода качалась воронками, и шлюпки не могли плыть. И баржи утянули свой катер за собой под воду.

Ни единой тряпочки, ни щепочки не всплыло.

Оля Гусельникова, 10 лет, из г. Ленинграда.

Записано 28/III-42 г., в Ташкенте.
ЛИЦОМ К ЛИЦУ

СЕРЕБРЯНЫЙ НОЖ

...Всяко бывало. Вот один немец заскочил в домик, подошел к женщине, говорит: скажи, находятся ли здесь в вашем доме красноармейцы? Где вы их спрятали? Она говорит: никто не находится, мой муж уже убитый на войне, и больше я не знаю. А эта женщина не русская была, а татарка или кавказка. У них был 14-летний мальчик, и вот, когда немец схватил мать за шею и притиснул ее к стене, то она что-то сказала мальчику по-кавказски. А у них было три ножа: один, которым хлеб резали, другой нож брата (брат в Красную Армию ушел), а третий - отца, с серебряной ручкой. Мальчик схватил серебряный нож, подошел сзади и сюда вот, под левую лопатку, ткнул. Немец только сказал: "Ой!" - и повалился.

Всяко у нас бывало. Было - и я немецкого офицера убил.

Немцы ворвались в привокзальную часть, и там у нас целую неделю шли на улицах бои. Мама меня не пускала уходить из дому, говорит: "Если тебя кто-нибудь убьет и отца на войне убьют, то с кем же я буду. Не ходи". Я ей всегда помогал, по воду сбегаю, дров наколю или еще что. Но я не слушался, уходил на улицу. С кирпича на улицах были сделаны укрепления, и там такие дырки, для винтовок. Бывает, там здоровая идет перестрелка и нашим патронов не хватает, так мы с другими мальчиками подтаскиваем. Нам бойцы или собаку пошлют, или камень бросят с записочкой от командира - мы и бежим на склад. Конечно, без ничего нам на складу ничего и не выдадут, но с записочкой командира и патроны, и гранаты давали. Собаку, если неученая, то приманишь, а если ученая - сама прибегит. У нее тут такая сумочка на шее, и там записка.

Кто из бойцов или гражданского населения попросит, тому и поможешь. Ведь у нас тогда все бились, которые в армию не ушли. И женщины, и мужчины. Кто меня покличет, я тому и помогаю. Доски носил, таскал кирпичи, укрепления залаживал. Так и так - кирпичи, а потом, так и так, доски.

Конечно, я больше всего хотел стрелять, но мне, конечно, не давали: маленький, говорят, да и все. А я ходил искать хоть наган. Там был один дом в шесть этажей: три этажа воздухом снесло при взрыве, а три осталось. Я был забравши на третий этаж: хожу, смотрю, вдруг посчастливит, найду себе наган! А там на втором этажу балкон и на балконе стоит нагнувшись немецкий офицер и глядит вниз. Я взял из стенки кирпич и кинул ему прямо в затылок. Перил там не было. Он и полетел. Я не знаю, хорошо ли он со второго этажу разбился, нет ли, потому что я скорее убежал.

Камни подходящие, плоские, мы с ребятами бегали набирать на Дон, на ту сторону. Потом тащишься назад, груженый, что верблюд. Карманы рвутся. Один раз мы туда прибежали - еще привокзальная часть не была занята - и, здравствуйте, нарвались: там немецкая разведка пришедши. И вот я видал, как они вошли в одну избу, стянули одеяло с кровати и все туда швыряют: часы, чашки, ложки, шторки, детскую пушку, разные куклы-человечки, машину детскую легковую - такая ключиком заводится. Стали спрашивать у старика и старухи: где стоят красные части? Старика наповал убили и ребеночка, чья машина, а старухе отрубили руки. Но она и на это им ничего не сказала.

...Всякое было. Один раз ранили меня. Я бежал по военному делу. Немецкая бомба взорвалась метров от меня за сто. Я, конечно, лег. Сначала вдарило, как из пушки, потом - вж! вж! - потом осколки посыпались - это осколочная была бомба. Маленький тонкий осколочек разрезал мне на ноге палец ровненько пополам. Меня одна тетенька подняла и принесла на руках в медпункт. Крови набежало в ботинок - полная лужа.

Вася Бохан, 12 лет, из Ростова.

Записано 4/IV-42 г., в Карантинном Детдоме, в Ташкенте.
У НАС НА УКРАИНЕ

Немцы окружили город с двух сторон: наши части временно отступали и эвакуировали с собой население. Бабусю эвакуировали и маленького брата.

А я эвакуироваться не пожелал - я на Эм. Тэ. Эме учеником работал. Машинно-тракторная майстерня - М. Т. М. Инструмент подавал, гайки крутил. Не то что эвакуироваться, а и домой три дня некогда было забичь: нужно было сильно срочно ремонтировать захваченные трофейные машины, чтобы они скорее шли на пользу нашим бойцам. Директор уехал в действующую, мастера подались в партизаны, ученики поэвакуировались, а мы с моим мастером обы два в майстирне остались: он був сильно старый и в Армию вже не годився, а я був сильно молодый и тож не годився... Дiдусь Буряков его фамилия. Мы с ним пулеметы справляли день и ночь.

Надо ж было кому-нибудь машины трофейные ремонтировать. А как по-вашему? Взаправдi!

Ну, а потом уже поздно було iхать. Я решил до дому итти. Бачу, мой дом закрыт, нет никого. Я тогда окно выбил, вошел в хату - там мне мама оставила поесть и письмо, что она тоже в Армию пошла. Шофером. Дiдусь Буряков жил коло нас напротив. Я до його пiшов, говорю, якже быть, у меня матери, батьки немае - плакал, конечно. Он говорит: у тебя велосипед есть, накачай и едь. Едь скорее, я тебя очень прошу. Но куда ж я поiду, як никого не маему?

Я его не послухав, пошел в центр дивиться, що там робится. Ой, лучше бы очи мои не глядели! Це были отборные немецкие части под названием С. С. - все здоровые, рыжие подобраны. Они девчат ловлят, в клуб их гонят, там мучают их, а потом подпалили клуб. У нас клуб был двухэтажный, и видно, как они стоят возле окон и не пускают дивчат выпрыгивать. Я, конечно, издали глядел, а кто из мужчин старался туда поближе подойти, дивчат выручать - тех зараз расстреливали из автоматов... Тут много их полегло, кто заступался...

Потом они магазины начали разбивать, шукали хлеб по квартирам. Водку пили и одеколон пили. Раскидали по улицам кружева, вазелин, ленты и ходили по всему. Потом пошли шукать партийцев и комсомольцев. Вот у нас был один такой Павленко - я с его хлопцем товарищував, Митей звали - хлопец хороший, а папа сволочь - так оцей папа Павленко остался в городе заради немцев. Вин их любив, вин сам був колысь паном. Так он ходил и показывал офицеру, где партийцы и комсомольцы жили. У офицера петлицы серебряные якие-то, а тут, на воротничке у него четырехугольники и орел держит в когтях фашистский знак. Вот, дозвольте, я вам срисую... Отсюда, дивитесь, идет такой канат серебряный и свисает таким кружочком... Вин, Павленко, подвел офицера к одному дому, там было написано красной краской "Смерть фашизму!" Они там, эс-эсовцы, никого не нашли, так они давай окна бить, дом ломать... А партийцев и комсомольцев богато вони водили по улицам. Они их вели в нарсуд коло клуба, бо клуб уже был спален. И там их стреляли.

Еще они одного мастера убили часового и его жинку. Он сидел возле окна, чинил часы. Вот так клуб, а вот так, на уголочке, его часовая майстерня. Они тут же, при дверях, его и убили. Жинка кричать начала, сильно так себя за волосы драла - тогда они и ее из автомата назло пристрелили.

Я к речке пошел. На улице пусто, все по домам попрятались. А на окраинах стрельба. Это наши все хотят прорваться в центр, чтобы не били, не убивали людей. Замешаются там с немцами и бьются, но немцы их пока что не допускают... На речке, на камне, один немец сидел и стирал в воде який-то платочек. А маленький пацан в него камни жбурлял. Жбурлял и жбурлял. Немец тогда подивился - думает: кто ж це, думает, жбурляет? - и заховався за камень, а потом вынул потихоньку автомат или револьвер - длинный такой, не знаю, що це за штука, - и выстрелил. Вин, пацан тот, тикал вже тихим ходом до дому, а вин, немец, его и пристрелил.

Немцы по домам лазили и все нахально забирали. Потом стали людей сгонять на какие-то работы, дорогу чинить: старых стариков и маленьких диточек.

А ввечеру вернулись наши. Как только наши одолевать начали - откуда и бабы взялись! То в домах тихесенько сидели, а то зараз повыскакивали и в драку полезли: палку из забора выломает или вилы схватит - знаете, як это у нас на Украине! - и бежит с Красной Армией немцев бить.

Тут до нас подошел один лейтенант. Собрал ребят и говорит: "Вы, ребята, выходьте отсюда! Зараз выходьте!"

Дiдусь Буряков мне велосипед накачал, я сел и поiхав.

Емеля Уманский, 14 лет, из Кировограда.

Записано 16/III-42 г., в Воронежской Военно-музыкантской школе, в г. Ташкенте.
ЖЕЛТЫЕ СУМКИ

Ночью один раз Волчок как залает. Мы с ним спали во дворе, чтобы не так жарко. Он всегда первый просыпался от бомбежки. Проснулась я и вижу: из маминых окон валит дым и пламя. Я вскочила и выбежала на улицу. А на улице-то были немцы.

Немецкие солдаты гнали перед собой толпу. Там были женщины и ребята, маленькие и большие, и мужчины, и старики.

Бегут, друг друга ищут, плачут. И меня туда солдат винтовкой втолкнул.

Мы шли бегом по нашим улицам и переулкам, все дальше и дальше.

На мне было белое платье и тапочки на босу ногу.

Если кто хотел убежать, немцы того убивали. Не выстрелом, а больше прикладом били.

Около одного дома они за косы вытащили из ворот женщину. За ней они бросили маленького ребенка. Ему, наверное, был годик. Они его схватили за ножку и бросили на панель. Одна женщина хотела поднять ребенка, но немец оттолкнул ее сапогом.

Они гнали нас за город, в лес. Солнце только вставало. Мы скоро пришли к одной поляне. Тут они женщин и детей в сторону сбили, а мужчинам велели в другую. И я с женщинами стою.

Вот они мужчин спрашивают: "Где расположены красные части?" А те не сказывают. Никто не сказал. Они к нам: "Где расположены красные части?" И мы не сказываем. Кто молчит, кто ответит: "Не знаю".

Они тогда мальчиков постарше взяли от нас и к мужчинам отвели. И стали документы требовать.

Своим они, конечно, по-немецки говорили, а нашим по-русски. Чего не выговорят, так руками покажут.

"Давайте документ". А наши им: "Нету, забыли дома".

Тогда они стали по карманам лазить. Одного дяденьку вывели вперед. Вынули у него из кармана бумаги, читают, аж головами состукнулись. И сразу винтовку ему в грудь. Он только сказал: "За Ленина! За Сталина!" - и упал.

Женщины плакать начали, а которые ребята на землю попадали.

И так они много мужчин постреляли. Застрелят и документ его в сумку положат. У них висели такие желтые сумки через плечо. Они полные сумки документов набили. И которых мужчин не поубивали, тех в лес пустились гнать. И мальчиков наших гонят. Матери за ними бегут, а немцы их прикладами отталкивают. Там был Ваня с нашей школы, и Илюша был, - только он из другого класса.

Теперь мы одни остались. Все немцы за нашими мужчинами ушли. Мы в лес подались. Нас человек сорок женщин и ребят было. Идем, сами не знаем куда, и плачем. Вдруг снова выстрелы. Стреляют откуда-то слева. Мы немцев не видим, а пули ихние слышим. Тут женщина одна упала. На руках у нее ребеночек. Так и упали оба. Женщину убило, а ребеночек живой. Его одна молоденькая тетенька подняла и понесла. Мы уже и не думали, чтобы спастись. Где ж там спастись! Голову за дерево спрячешь, а туловище все равно торчит. Одному нашему мальчику пуля пробила шапку. Значит, счастливый! А у меня на платье задело рукав. Целый кусок вырвало. Хорошее платье: снизу две оборочки и на рукавах две оборочки. Мне его мама сшила.

Бежим мы, смерти ждем и не знаем даже, что скоро увидим наших.

Когда увидели из-под травы пулемет, мы и не думали, что наши. Опять, думаем, немцы. И давай от пулемета бежать. Вдруг нам кто-то закричал: "Не бойтесь!" Видим - из-за деревьев выезжает грузовик, а на грузовике красноармейцы, колхозники. Это были партизаны в лесу. Они все повыскакали с грузовика на землю, а на грузовик посадили женщин с маленькими детьми. И будку шофера детьми набили. А нам говорят: "Вы уже немного взрослые, а детей у вас еще нет, так вы можете пообождать маленько". И махнули шоферу: "Езжай!"

Мы у них в лесу два дня прожили. Потом они остановили красным флажком поезд, усадили нас и сказали: "Счастливый путь!"

Дуся Семенова, 14 лет, из Киева.

Записано 13/III-42 г., в Детдоме № 9, в г. Ташкенте.
САМАЯ ИНТЕРЕСНАЯ СЛУЖБА

Меня бойцы знали. Они были поселены недалеко от нашего детдома в лечебнице, где лечат коней. Пройдешь метров двести - и они. Там был один Петя, молодой боец. Мы с ним познакомились. Он меня сначала так, на шутку, спрашивал: "Хочешь в Красную Армию?" - "Хочу". - "Ладно, - говорит, - пойди до комиссара, может он тебя и возьмет. А не возьмет - вот тебе две гильзы от гаубицы, утешайся. Смастеруешь себе пушку, немцев будешь пугать..."

Меня бойцы заприметили, когда немец разбомбил на станции воинский эшелон. Наши колхозные ребята лазили под вагоны и таскали из огня коробки с патронами. Бойцы лезут, и ребята за ними. Ящики рвутся в огне, вагоны дыбом стоят, страшно - а мы лезем. Недалеко от нас упал один снаряд - как взорвется - меня воздухом в воронку закинуло. Когда я вылез оттуда, вся рубашка была в мазуте и порохе. Но все равно, я из-под поезда вынес патроны, которые для самолетов. Крупный калибр.

Пошел я до батальонного командира. Я ему говорю: "Хочу в добровольцы, в разведчики". Он сначала говорил: "Ты маленький, тебя брать не надо, тебе еще надо жить". Но я набивался и набивался, докладывал ему, что все буду исполнять, что только он прикажет. И бойцы за меня заступились, которые уже знали меня. "Возьмите его!" Он и взял. "Приходи, - говорит, - завтра утром".

Я переночевал в детдоме, а утром говорю заведующей: "Я иду добровольцем в Красную Армию и беру с собой одеяло". И начал уже находиться вместе с бойцами: спал с ними и ел, и шинель мне выдали, и сапоги, и все...

Отец у меня был диспетчер, а мать была Катя. Отца убили в белофинскую войну, а мать сама померла на Зеленой Неделе.

Гляньте на календарь: я служил разведчиком вот отсюда и вот досюда - с 18 сентября по 3-ье декабря. Ходил в разные деревни. На территорию, занятую неприятелем. Теперь сюда гляньте. Видите, в справке наш начальник штаба написал: "К работе относился хорошо". Это он про меня, как я ходил в разведку. Я не форсун, но раз он так написал - значит, я хорошо ходил.

Вот один раз, когда нашу часть перевели стоять на Ворожбу, меня командир послал в совхоз Кошары. Мне от командира велено было узнать: сколько у них мотоциклов, есть ли танки и сколько у них броневиков? И уговор: если я долго не возвращаюсь, наши начнут в то село стрелять из пушки, чтобы под прикрытием огня я мог уйти.

Вот я иду полем. Дохожу до одной скирды - вижу, там расположены немцы. Один крикнул мне "Хальт!" (это по-ихнему значит "стой!"). Я подошел. Он спрашивает: "Куда?" Я говорю: "Иду к матке". Он пробурчал сердито: "К матке, к матке", - но пустил меня итти. Возле скирды стояла пушка. Я уже ее заприметил. На правом боку, около села, опять скирда и опять шестеро немцев расположено, а рядом стоит пушка. "Куда, мальшик?" - "Иду к матке".

Прихожу в село, смотрю - став. На ставу два немца плавают в лодке и бьют из наганов утей и гусей. А на берегу жинка сидит и плачет: "Надо, говорит, тикать скорее, а то сейчас заставят скублить перья, гады". А рядом дядя стоял, он говорит: "Пойти домой, теля зарезать. А то заберут. Пасешь свое теля и боишься. А чтобы они поздыхали! Эти ути и гуси ведь тоже мои!"

Я пошел дальше. Вижу - на огороде три танка стоят замаскированные, зеленью опутанные. А недалеко дом с красной крышей и возле дверей - охрана. Мне ребята маленькие сказали: "Это немецкий штаб". И тут же машина, груженая снарядами. Я покрутился, покрутился, - надо домой пробираться. Надо эту машину скорее на воздух пустить.

Я пошел обратно той же дорогой. Нет, не пройти. Заворачивают меня немцы - те, что возле скирды. Я показываю: "Мне туда надо", - а они меня назад пихают. Я воротился, прыгнул в яр - дай, думаю, яром попробую. Иду по-над яром - вижу, наверху окоп вырыт, и из окопа торчит немец. У него автомат и гранаты с деревянными ручками. Я прополз мимо - он не заметил. А тут вдруг навстречу идут поверху три немца и насвистывают. Они на меня закричали. Тогда тот сверху услыхал крики, вылез из окопа и позвал меня к себе. Нечего делать, я подошел. И чую, немец-то пьяный. Весь воздух кругом спиртом провонял. Стоять не может, качается. Ударяет меня по карману, а сам садится. Такой дурной! Я вынул портсигар маленький, железный, с папиросами - мне папиросы выдавали наравне с другими бойцами. Тогда он берет этот портсигар, достает одну папиросу и втыкает мне в рот. И чиркает спичкой. Он, думать надо, хотел проверить - не отравлены ли мои папиросы. Видит, я курю - тогда и он из моего портсигара закурил. И нацелился на другой карман. У меня в другом кармане были деньги - рубли, троячки, пятерки. Когда я выходил, была у меня в том кармане десятка, но я ее по дороге в другой карманчик заховал, маленький, в штанах, потому что на десятке Ленин, а я не хотел, чтобы они своими погаными очами Ленина видели... Так и вышло. Немец троячки и пятерки забрал, а Ленина моего не забрал.

Начал он меня спрашивать: "Откуда ты?" Я ему рассказал с три короба, что мать искаю, она, говорю, сдурела, с ума сошла, не хочу, говорит, с вами жить, буду с немцами жить, и люди сказывали - тут побывала и назад пошла, а дома отец больной. Он слухал, слухал, - не знаю, понял, не знаю, нет, и толкает меня обратно в село. Я ему показываю - мне туда надо, а он: "Там большевик, там не надо", - и толкает меня обратно в село.

Иду обратно по-над яром, кручу головой. Как быть теперь? Не пойму. Но тут наша артиллерия видит, меня долго нету, начала по условию обстреливать село. Немцы засуетились, а я пустился тикать. А они, хоть и суетятся, а все поспевают меня назад заворачивать. Пять раз обратно завернули. Но я тоже упрямый. Снова по-над яром пошел. И вижу, мой немец уснул. Я тихесенько мимо него прополз, выбрался на дорогу и побежал во весь дух. И вдруг по мне из пулемета откуда-то застрочили. А я тикаю. А по мне строчат. А я не оборачиваюсь, тикаю. И вдруг слышу - сзади мотоцикл затукал. Это за мной. Так и катит по скошенному житу, как по шоссе. Я бегу. Он все ближче. Вижу, скошенное жито кончилось, некошеное начинается. Я туда. Бегу не в целый рост, а пригнувшись. А мотоцикл, слышу, отстал. Он по некошеному не может, ему жито колеса путает.

Когда я пришел домой, меня командир спрашивает: "Это ты бежал - строчили?" - "Я". - "Ну, докладывай".

По моему докладу наши обстреляли штаб. Из батареи. Когда в первый раз ударили - промахнулись, а второй - мы услышали взрыв, потом увидели высокий огонь, и когда дым рассеялся, ничего не стало: ни красной крыши, ни дома. Гладкое место.

Я любил в разведку ходить. Разведчик - самая интересная служба. Ничего у тебя нет, только два глаза, а ты можешь неприятелю больше бед наделать, чем двумя бомбами. Но был у меня случай, когда я слезами плакал, что разведчикам не полагается пулемета, або малесенькой гранаты... Послали меня в село Кальченки посмотреть, есть ли там у неприятеля танки. Пришел я, гляжу - немцев что-то маловато на улицах. Тогда я направился поглубже в тыл, за село, поглядеть, что у них там есть. Вышел я в поле и вижу: наши два лейтенанта, в одних гимнастерках, без ремней, без сапог, стоят неподвижно посреди поля, и руки и ноги у них веревками скручены. Вокруг - немцы. Офицер что-то читает, а солдаты молчат. Офицер подошел к одному лейтенанту и по-русски спросил: "Что ты перед смертью скажешь?" А он ему вместо слов плюнул. Офицер утерся и заорал. Тогда их обоих положили на землю, потом принесли маленькие черные бочоночки - знаете, кругленькие такие, с бензином, и начали их поливать. И подпалили. Я не мог смотреть, я пошел прочь. Я не видел, как они горели, я только слыхал, как они из огня кричали: "Уничтожим вас, проклятых!"

Я пошел прочь. Я долго слышал, как они горели и это кричали.

Боря Воронин, 13 лет, из Белополья.

Записано 27/II-42 г., в Карантинном Детдоме, в Ташкенте.
В ПЯТНИЦУ

Это была пятница. Раньше мама в этот день всегда варила рыбу, - с перцем, с луком, с морковкой.

А как пришли немцы, мы не стали в очередя ходить: немцы евреев за шиворот выбрасывали и поляков подговаривали.

Но одна тетенька-полячка (она метала и поливала наш двор, она была сторожиха) так она нам все равно хлеб доставала.

Хорошая полячка такая!

Так в ту пятницу мы проснулись от шума на улице. Хеник крикнул: "Пожар!"

Мама боялась из страха итти, а мы с Хеником вскочили и побежали.

Около нашего дома базар. Там стояло много людей. В середине я увидела палки такие, и на них висели за горло трое людей. А рядом стояли три немецких офицера и громко смеялись.

Роза Хаинская, 11 лет.

Записано 21/I-42 г., в Детдоме № 31, в Ташкенте.
ДЫМ

Отец ушел в Красную Армию. И только мы с ним распрощалися - в деревню пришли румынцы. Они по-другому одеты, чем германцы, но они все равно фашисты. Двое румынцев зашли в наш двор и спрашивают: "Тут есть русские?", - а мы отвечаем: "Нет". Потом они велели всем со всей деревни выйти из домов. Они кричали: "А ну, выходите, выходите!" Мы из дому вышли, но потихоньку спрятались в сено возле речки, а другие, которые не спрятались, тех погнали в поле - ой! они идут, а за ними четырнадцать штук румынцев с винтовками. Их собрали в поле, а потом разделили: женщин и детей в одно место, мужчин в другое, а которые барышни - в третье. Мужчин они так мучили, так мучили, что мы потом видали: все их лица изрезаны в кровь, и женщин не так сильно, но тоже мучили, и когда они просились пойти домой за хлебом, то не пускали. Мы лежали в сене и сильно боялись, нам даже есть со страху не хотелось. А ночью румынские часовые убежали, мы вдруг увидели наши машины, наши танки, и советские взяли румынцев в плен, а всех людей выпустили на волю. Люди с такой радостью вернулись в свои дома, что вы и сдумать не можете.

Скоро после румынцев я потерялась от мамы.

Когда фашисты начали бомбить, мы ушли из нашего местечка Лева в деревню Керженицы, а из Кержениц, скоро после румынцев, в Боюш. Но только мы там стали жить - прилетели фашисты и скинули бомбы. Мама подняла маленького братика на руки, а меня потащила за руку, и мы побежали. И вдруг выпустилась мамина рука. Я хватаю руками, гляжу глазами, и никого не схвачу - только дым. Кругом дым, и мамы больше нет. Потом дым разошелся, стало видать дома, и других людей, и лавочки - а мамы все нет. Я стою на дороге и плачу.

А тут наши начали отступать. Машины, подводы, танки едут медленно по дороге. Я стою и плачу. Один боец мне говорит: "Девочка, что ты плачешь?" - "Я маму потеряла". - "Ну, садись с нами, мы тебя отвезем в Россию и сдадим в детдом. Там тебе будет хорошо". - "Я не могу маму тут оставить, вдруг ее румынцы поймают и будут мучить. Я видала, как румынцы мучают".

Но потом мамы нигде не было и я села на эту подводу и поехала. Тут с ними отступала еще одна женщина. Она варила бойцам кушанье, а я помогала ей. Со мной все бойцы и лейтенанты были ласковые, угощали меня и жалели. Один лейтенант, Иванов, брал меня за дочку. Он хотел меня отправить к себе домой, к своей мамаше. Я его называла отец. И другой, старшина, осетин, тоже хорошо меня смотрел, и они все промежду себя спорили - старшина и отец - как лучше надо меня смотреть.

Рассталась я с ними только в Херсонской области. Они пошли наступать и меня с собой не взяли. Из штаба вышел приказ: сдать девочку, значит - меня, в сельсовет, а оттуда в детдом. Приказа надо слушать, а то я с ними вовек не рассталась бы.

Люба Ватник, 13 лет, из местечка Лева (Бессарабия).

Записано 13/II-42 г., в Детдоме № 9, в Ташкенте.
ЛЮБЛЮ

Доехали мы с мамынькой на эшелоне до Днепропетровска. Ночью немец бомбардировал наш поезд. Все повыскакали кто куда, и тут я мамыньку свою потеряла. А я знаю в темноте, куда она подевалась? Я пошла в город ее искать. Там одна дамочка взяла меня пока к себе жить. Я ночью жила у нее, а днем я ходила искать. Спрашиваю милиционера: вы не встречали такую и такую мамыньку? А он мне честь покажет и говорит: не видал. Уже немец приступил близко. Всем велили уходить, но я не ушла. Я бегала на вокзал, где лежал наш эшелон, и всех по лицам смотрела, пока их еще не убрали, нет ли под досками мертвой мамыньки?

И вот в один день немцы вбежали в город. Тут завод горит, а они мимо бегут с ружьями. Один не бежит, идет по панели, будто бы он уже гуляет. А я знаю - офицер он или солдат? гуляет и все. И тут стоит мальчишка и смотрит. Он его по-русски спрашивает: "Ты Сталина любишь?" Хорошенький такой мальчишка, в ботиночках и курточке. Он отвечает: "Люблю". Немец наган вытащил, переложил с руки в руку и говорит: "А может, не любишь?" А мальчишка ему обратно отвечает: "Нет, люблю".

У него глазки были голубые.

Тогда он сразу в него выстрелил, а я побежала.

Бася Бриндес, 12 лет, из с. Ляховцы (Каменец-Подольская область).

Записано 22/III-42 г., в Детдоме № 13, в Ташкенте.
СОЛОВЬИ

Над нашим селом Узино истребитель сбил немецкий самолет. Это было днем. Возле сельсовета тогда как раз собрались колхозники с подводами, чтобы ехать на окопы. А их прилетело трое разведывательных. Они начали обстреливать толпу из пулеметов, многих ранили, а старика одного насмерть убили. Не такой-то он и старик был, ему лет сорок...

Тогда налетел советский истребитель и сбил один германский самолет, а другие сами повернули. Самолет хлопнулся метров за двадцать от нашей речки, на огороды. Он начал гореть, у него вспыхнуло правое крыло, где были размещены бензинные баки. Радист выпрыгнул преждевременно, не устоял на земле, упал, и нос самолета закрыл его ноги. А другой немец, ефрейтор, как только приземлился, схватил все ихние снимки, все планы и занес руку - хотел бросить в огонь. Но тут уже прибежали колхозники. Одна женщина как вдарит его сапкой по пальцам - ну, знаете, такая мотыга, которой буряки обсапывают, - он и бумаги выронил и сам повалился.

А радист лежит под самолетом и просит уже чистым русским языком: "Отрежьте мне ноги, отрежьте мне ноги, отрежьте мне, пожалуйста, ноги, но только спасите мою жизнь!"

Конечно, никто не соглашался ему ноги резать. Мы хотели его из-под самолета вытащить. Мы поднимали самолет дышлами от возов. Мы дергали немца оттуда. Но никак нельзя было его выдернуть. Тогда мы всей грудой насели на хвост - самолет поднялся, и мы высмекнули оттуда немца. И хоть немец без ног уже был, но мы ему руки скрутили.

Пришла медсестра, перевязала немцам раны, а потом их погрузили на телегу и повезли в сельсовет. Голова сельсовета велел их накормить. Но их не спустили на землю, а так, на подводы и подали им покушать.

Собралось вокруг сильно много народу. Там был один человек, который знал по-австрийски, потому что он в ту войну в плену был. Так он их спросил: "Хорош ли наш украинский хлебец?" А одна старушка спросила: "Ну что? Будете еще летать?"

После этого четыре дня село наше еще жило спокойно. То есть не так-то спокойно: немцы один раз сбросили бомбу на стадо коров. Но это можно не считать. А потом они стали подступать к нам все ближе и ближе. Женщин с детьми сельсовет срочно эвакуировал из нашей деревни. Комбайны, молотилки, сеялки собрали в одно место, облили керосином и подпалили. Скот, который покрупнее, угнали, а который послабже - зарезали и мясо роздали населению.

Ночью наши части без боя покинули деревню. Как только наши части отступили, многие мужчины ушли в партизаны, за двенадцать километров, в Сухолисский лес. И парни молодые с ними ушли. И я бы с ними ушел, если бы не бабушка. Ей было семьдесят восемь лет; куда она поденется, такая старая?

В эту ночь никто не спал. Все сидели по хатам без огня. И ночью они вступили.

Они сразу расставили посты вокруг села. Впускать в село они впускали, а выпускать не выпускали. Они были все в касках и в ботинках с автоматическими застежками: спереди застежка и по бокам. Мотоциклов с ними было много и шестнадцать танкеток... А на утро вступили отряды С. С. На касках, на флагах, на мотоциклах, всюду две буквы: С. С. И сразу они отдали приказ созвать народ к сельсовету. Медленно люди собирались. Их сгоняли немецкие конные. На трибуну вышел немецкий офицер, и немцы начали между собой говорить про то, кого назначить старостой нашего села. Назначили какого-то русского, которого они с собой привели. Потом этот офицер на перекрученном русском языке объявил: чтобы все коммунисты вышли вперед, и голова колхоза вышел бы вперед, и все служащие на ближнем заводе, и все учителя. Никто, конечно, не вышел. Он тогда прочитал приказ: кто не явится из вышеозначенных лиц до восьми часов вечера, тот, если найдут, будет расстрелян, и кто зажжет свет после восьми, тоже к расстрелу, и кто уйдет из села - к расстрелу, и кто просто выйдет на улицу - тоже к расстрелу. В общем, все за все привергаются к расстрелу.

Утром на улице оказалась виселица. На виселице уже висели двое: председатель колхоза имени Комсомола и учитель нашей школы по физике и химии. Три дня эсэсовцы стреляли и вешали. Там был дом напротив кооператива, так они у его стены расстреливали, а напротив него - вешали.

А на третью ночь немецкий штаб взлетел в воздух. К нам партизаны явились. Они были из села Соловьевки. Они прославились еще в восемнадцатом году, соловьи эти, когда немец оккупировал Украину. Нам рассказывали про них в школе, на уроках истории...

Боря Ищенко, 16 лет, из с. Узино (Украина, близ Белой Церкви).

Записано 20/III-42 г., в Детдоме № 17, в Ташкенте.

ЭВЕЛИНА МАЦЮПЧЕНКО

Знаете вы в Москве Лепешинскую? Ольгу Сергеевну?

Я у нее пять лет училась. Второй ученицей была.

Меня очень любили тамошние ребята. И в больнице любили. И здесь, в детдоме, любят. Слушаются - даже самые разбалованные - если я только скажу: не стану разговаривать! - так они золотые делаются. Это, я думаю, потому, что я такая активная. Я пляшу, и на гитаре играю, и вышивать умею, и на собрании могу выступить.

Но больше всего мне хотелось стать летчицей. Балерина - и летчица! Но в аэроклуб я не попала.

Меня возраст сгубил. Мне еще нет пятнадцати. Вот и не взяли меня в аэроклуб.

Зато, когда началась война, я сразу вступила в группу ребят санитаров.

После первой бомбежки мы вместе с одной моей подругой вышли на улицу. Мы заинтересовались пойти в то место, где упала фугасная бомба или где был пожар. Прошли мы несколько улиц, а там на углу была у нас бакалея. Она оказалась вся разбитая.

Потом мы побежали к горящему домику. Там как раз пожарные отстаивали сберегательную кассу. Мы с подругой помогали пожарным таскать и откидывать доски.

Мы смотрели на пожарище и проклинали Гитлера и его стервятников. На другой день, на Арбате, я встретила подруг. Они меня стали стыдить, что я бегаю неорганизованно и бью баклуши, а они все уже дежурят в нашем доме. (Когда папа уехал на фронт, а мама эвакуировалась с сестренкой в Рязань, я ушла из нашей пустой квартиры жить к одной моей подруге.)

Тут мне стало стыдно и я решила вернуться в наш пустой дом. В первую же тревогу я надела свою санитарную сумку и попросилась дежурить в бомбоубежище. Тем, кто нервничал, я давала валерьянку и успокаивала их. И вдруг я услышала крик. Кричали: "Откройте двери! приготовьте кровати!" Раз я дежурная, значит - это мне. Две девочки, тоже санитарки, несли на носилках молодую девушку. Голова у нее была вся забинтована, но кровь ручьем лилась сквозь повязку. Я вся затряслась и не знала, что мне делать. Мы в нашем кружке учились накладывать повязки самые сложные, но я еще никогда не видала столько крови. Пакет не открывался ни за что, а ведь стоило только дернуть за ниточку, и он открылся бы сам. Но я взяла себя в руки и, чтобы спасти человека, сразу приступила к делу. Сняла окровавленную повязку и наложила новую. Я и радовалась, что встретилась с таким трудным препятствием, - и в то же время жутко мне было: а вдруг я не так сделала?

Скоро эта девушка - ее звали Вера - пришла в чувство. Первым долгом она спросила меня: "Дорогая подруга, скажи мне, это я упала, или меня ранили? Скажи мне только правду". Я знала, что если ей сказать правду, то на нее подействует плохо, и я решила обмануть ее: будто она споткнулась на бегу и упала.

Врач, приехавший со скорой помощью, сказал мне: "Ты удачно наложила повязку".

На следующую ночь налета не было. Моя подруга смеялась: "Нам немцы дали выходной".

А потом мы, санитары, дежурили на крыше. Там, возле зениток, были расположены наши зенитчики, и нам разрешили дежурить, чтобы оказывать первую помощь, если кого вдруг ранят.

Я и раньше часто бывала на крыше. Но тогда я лазила, чтобы сгонять непослушных мальчишек, или за голубями, а теперь вот пришлось встретиться с бомбами... Я радовалась, что мне приходится пережить хоть одну войну. Раньше я всегда завидовала маме и папе, когда они рассказывали про гражданскую войну. Я мечтала тоже участвовать в настоящих боях и защищать родину. Но, по правде сказать, во время теперешней войны мне иногда становилось как-то жутко.

Я сидела на ящике и смотрела в небо. Небо было звездное и светлое. Я даже сказала: "Ну, я говорю, сегодня они не прилетят - небо слишком чистое". Но не тут-то было. Только я это сказала - через пять минут тревога. Вдали показались немецкие самолеты. Скоро прожектор поймал всю их группу. Они летели плотной кучей - шесть штук. Прожектора освещали их так ярко, что на боках были видны фашистские знаки. Я очень испугалась за Киевский вокзал. Вдруг они бросят туда бомбу. Но тут зенитчики получили по проводу приказ открыть огонь. У них воздух был разделен на какие-то клетки, и группа противника оказалась как раз на нашем участке. Зенитчики моментально открыли огонь. На крыше стало шумно. Я пробовала затыкать уши пальцами и косынкой с шеи, но ничего не помогало. Одна из наших зениток угодила в самую середину вражеской группы и задела один самолет. Он моментально загорелся и задел другой. Они штопором полетели в сторону Москва-реки.

В это время нашим зенитчикам пришел приказ прекратить стрельбу. Стрельба началась на другом участке. Но скоро над нашими головами снова промчался вражеский самолет. Он сбросил бомбу. Я услышала свист и вой воздуха. Я подумала, что это не к нам, а рядом, но это было к нам. Бомба упала в то место нашего дома, где на крыше для красоты поставлена беседка. Я стояла рядом с моей подругой Надей - она была из нашего класса и из нашего санитарного кружка (она удивительно хорошо училась по математике), и вдруг мне в голову ударило чем-то. Когда же я пришла в себя, то увидела кошмарную картину: моя подруга Надя лежит, и у нее нет ног. Я закричала и подозвала другую нашу подругу, Раю. Мы взяли Надежду под мышки и за бедра и отнесли в бомбоубежище. Там мы перевязали рану и старались привести Наденьку в чувство, но все было бесполезно.

Мы вызвали скорую помощь и побежали обратно на крышу.

Поднялась я туда, и у меня закружилась голова: я споткнулась о Надины ноги. Их далеко отнесло воздушной волной. Я хотела крикнуть и не могла, у меня дух спирало в горле. К счастью, прибежала Рая и отвела меня в бомбоубежище.

...Вскоре нам всем, старшим детям, было приказано тоже покинуть Москву. На эвакуационном пункте мне выдали билет и усадили меня в эшелон. Я отправилась к маме в Рязань, а оттуда, вместе с ней и сестренкой, в Среднюю Азию. В городе Фрунзе меня высадили из поезда и уложили в больницу: на нервной почве у меня заболели глаза. Там меня лечили замечательно - чуть ли не каждую минуту собирали консилиум, а когда я начала поправляться, то не знали, куда и посадить... Капали в глаза дианин, дикаин, флюристин - все лекарства в рифму.

Один раз ко мне в палату вдруг вошла сестра и говорит: "Смотри, тут в газете не твой ли папа снят?" Я посмотрела и заплакала. Это был папа. Он получил медаль за отвагу, и его сняли среди бойцов.

Ничего, отомстим Гитлеру все, все... Мой папа отомстил уже. Он многих уничтожил.

Валя Мацюпченко, 15 лет, из Москвы.

Записано 17/III-42 г, в Карантинном Детдоме, в Ташкенте.
ПО-ПЛАСТУНСКИ

В сороковом году я учился в Ф.3.У. в Ленинграде. Как началась война, я читаю в Информбюро: территории, где моя родная деревня, занята.

Я как прочитал, что территория моя занята, - решил пойти в партизанский отряд.

Меня сразу зачислили. Я хотя ростом малый, но мне уже было 16.

После одного боя мы, одиннадцать человек, попали в окружение. Когда мы пробирались к своим, то по дороге делали подрывную работу, взрывали машины, железные дороги, мосты. Пробирались мы по-пластунски, как мыши, и всюду такое зрелище видели, что немец в тылу заставляет население собирать рожь, картофель и все вывозит. В каждой деревне с двух сторон стояли виселицы. Если немцы заметят, что в какую-нибудь квартиру зашел чужой человек и опять ушел, то они сразу вешают хозяев. Населению хоронить никого не давали, пускай вороны клюют, собаки грызут, это им все равно. А если люди не боялись и хоронили своих, то немцы сжигали вплоть до целой деревни.

Это было за станцией Волосово. Мы пробирались через лес, потом по ржи. С опушки леса мы наблюдали за движением войск и что немцы проделывают в деревне. Мы видели, как пленные раненые бойцы и население убирали урожай. (Сильно раненых немцы всегда прикалывают, а тех, кто еще может делать какую работу, тех оставляют.) После уборки, вечером, урожай был собран на одном дворе. Ночью мы увидели, как на локотках подкрались через огород два молодых парня, а в кулаке у них у каждого бутылка керосина. Стало много свету, хлеб горел, как большой дом, пламя схватилось быстро. Потом они двое прибежали в лес, и мы их окликнули. Видно, они были соединены с партизанским отрядом: они имели наганы... Немцы ринулись тушить хлеб, но где уж тут! Мы открыли по им огонь, а потом ушли глубоко в лес. А когда мы другою ночью снова вернулись в тую деревню, то немцев уже не было и деревни тоже почти не было, а только лежали замученные люди и качались повешенные.

У нас была задача, когда мы пробирались, зайти в одну деревню, узнать, что нет ли тут предателя из населения? Мы сняли с немецких убитых верхнюю одежду, переоделись и пошли. Мы зашли к одному старику в избу, заперли двери и начали того старика спрашивать - как будто мы немцы - где партизанский отряд? Где коммунисты? Как будто мы немцы, разведчики, и понимаем говорить по-русски. А старик упирается, ничего не знает. Мы выклали ему на стол много денег, немецких марок, но он и тут не поддался - видно, человек, преданный нам, как говорится. Тогда мы ему объявили, что мы являемся русские бойцы-партизаны, и пусть он нам расскажет, как нам безопасно пройти на соединение с частями Красной Армии. Он нам все объяснил в отношении дороги; а в этой же деревне, говорит, есть один человек нерусской нации, и к нему часто захаживают немцы, пьют у него, поют - словом, гуляют. Видно, он предатель и им рассказывает все. Ну, мы как были в немецкой одежде, наведались к тому молодцу тоже погулять. Сказали, что мы присланы от немецкого командования, и пусть сообщит, когда должен явиться партизанский отряд и кто здесь в деревне коммунисты, которые дают сопрутивление немецким войскам? Он нам рассказал, что должен послезавтра в двенадцать часов ночи к населению в гости притти партизанский отряд, и назвал имена, кто из населения наносит вред немцам. Тогда мы ему открыли, что мы как раз не немцы, а русские, и за такие его поступки мы делаем ему конец. Он чуть ли не сомлел. Но, конечно, мы его мучить ничего не стали - мы ведь не немцы, хоть и переодевши в немецкую форму, - а только застрелили его. Три пули стратили…

Мы снова зашли к тому старику, сказали спасибо. Он нам опять дал совет, как дальше итти, - и мы к утру уже были на своей территории.

Там командир части поручил лично мне одно приказание: взорвать железнодорожный мост. Я ростом небольшой, так это очень годится.

Я взял гранату, взял наган, взял взрывчатые, спрятал под фуфайку, сел на велосипед и поехал. Доехал я до передовой линии противника, схоронил велосипед в лесу и пошел пешком. Где через кустарник здоровый лез, где полянками полз. Не доходя до моста, встал и вышел на дорогу.

И откуда ни возьмись - появилась немецкая машина. У немецкой машины кузов высокий, и она тихо идет, неслышно, незвучно.

Их в кузове было два солдата, а в кабинке ехал шофер и офицер. Я иду мимо - будто они мне и неинтересны. Машина, когда сравнялась со мной, то остановилась, и с машины вышел офицер. Он втолкнул меня в кузов, сказал что-то шоферу - и - поехали! Куда, думаю, дьяволы, меня везете, неужели за языка взяли? С грунтовой дороги мы уже свернули на шоссейную. Тут я застучал кулаками в кабинку, чтобы ссадили меня. Машина остановилась, и из кабинки вышел офицер. Вынул наган и начал мне в голову целиться. А я что же - нагана не видал, что ли? Говорю: ссадите меня, мне некогда с вами в машинах разъезжать! Тогда он что-то сказал своим солдатам и сел обратно в кузов. Машина опять поехала, а солдаты взяли меня - один за руки, другой за ноги - и хотели сбросить на ходу. А это никак нельзя допустить, потому что у меня ведь под фуфайкой взрывчатые, и если неосторожно они меня швырнут, то я ведь могу взорваться безо всякой пользы. Я начал просить их, плакать, прямо в голос ревел. Тогда машина остановилась, офицер вышел, схватил меня за шиворот и кинул прямо в грязь. Благополучно.

"Ну, думаю, немцы меня далеко от моста отвезли - немцы же и поближе привезут".

А тут был деревянный мостик, маленький такой. Я возле него сел. Минут через сорок идет немецкая легковая машина. Когда она возле мостика стишила ход, я выскочил, прицепился назади и поехал. Подъезжая уже близко к железнодорожному мосту, я спрыгнул.

Наступила ночь, темно уже, конечно, было. Было слышно, как близится поезд. Возле моста расхаживал немецкий часовой. Я подполз к нему. Когда он был ко мне спиною, я выстрелил. Потом я пробрался под мост и подложил, что надо было. Не отбежал я и ста метров, как послышался грохот. Верно, этот поезд вез боеприпасы, потому что слышны были взрывы и патроны рвались.

Саша Астрейко, 16 лет, из дер. Подъяченко (Белоруссия).

Записало 2/IV-42г., в Ташкенте.

Лидия Чуковская, Лидия Жукова

1 25 марта 1942 г., Лидия Чуковская "Глазами детей".
Добавлено спустя 1 минуту 24 секунды:
гость еще один: боюсь
За свою психику бойся.В войне 2014-1 вы стали рашистами.И тебе с этим жить.

Добавлено спустя 4 минуты 46 секунд:
вот они, ваши памятные фотографии после марша. Показуха и пафос, блин.
Изображение
- А Майн кампф есть?
- Нету. Возьмите Барвинок.

гость еще один
Всего сообщений: 610
Зарегистрирован: 11.10.2014
Откуда: РФ, Россия
 Re: Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла

Сообщение гость еще один »

tanux,тебе то какая печаль, кем мы стали.. Психика у меня в порядке. В соответствии с профессией.

Аватара пользователя
tanux
Всего сообщений: 3926
Зарегистрирован: 26.06.2014
Откуда: Украина, Киев
 Re: Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла

Сообщение tanux »

incognito 3: И мне не нравится , это напоминает пионерию , и действительно радовались бы миру , так разоружались б
Так они не могут, ибо кругом враги и в рассее тоже враги.Параноики фиговы
- А Майн кампф есть?
- Нету. Возьмите Барвинок.

гость еще один
Всего сообщений: 610
Зарегистрирован: 11.10.2014
Откуда: РФ, Россия
 Re: Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла

Сообщение гость еще один »

Про " разоружались" - мы уже это прошли в девяностых... Теперь девяностые России пришли в Украину...

Аватара пользователя
tanux
Всего сообщений: 3926
Зарегистрирован: 26.06.2014
Откуда: Украина, Киев
 Re: Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла

Сообщение tanux »

гость еще один:тебе то какая печаль, кем мы стали..
такая, ибо
гость еще один: Теперь девяностые России пришли в Украину
ты хоть поняла, что ты опять правду сказала? Бурята те и деантники, они российские мальчонки рожденные в России 90-х.И да, они пришли в Украину. :kolxoznik:
А ты про мою печаль.Конечно печаль когда придурошные с оружием приходят на мою землю.А другие с крепкой психикой пытаются их прикрыть.
- А Майн кампф есть?
- Нету. Возьмите Барвинок.

фея
Всего сообщений: 3474
Зарегистрирован: 23.06.2014
Откуда: Германия
 Re: Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла

Сообщение фея »

tanux:За свою психику бойся.В войне 2014-1 вы стали рашистами.И тебе с этим жить.
Им героических фильмов наснимают опять- и художественных,и типа крымнаш- и их психика снова отдыхает. И совесть в глубоком сне. Впрочем,этим уже давно их кормят.

Окей,дважды дура! :myrg: Зато люблю и любима. :korol:

Добавлено спустя 2 минуты 20 секунд:
гость еще один:Теперь девяностые России пришли в Украину...
Правда? А в чём это заключается,кроме преддефолта?
«Самое обидное, что в информационной войне всегда проигрывает тот, кто говорит правду. Он ограничен правдой, а лжец может нести всё, что угодно.» Роберт Шекли

Аватара пользователя
incognito 3
Всего сообщений: 2812
Зарегистрирован: 24.06.2014
Откуда: Bastia
 Re: Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла

Сообщение incognito 3 »

фея:Им героических фильмов наснимают опять-
Точно и ХУрои уже готовы с крестами :myrg: , с жопы ленточка .
Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла - getImage (11).jpg
Умом Россию не понять...
Теперь уже и на хрен нужно!

фея
Всего сообщений: 3474
Зарегистрирован: 23.06.2014
Откуда: Германия
 Re: Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла

Сообщение фея »

incognito 3:с крестами
Хочешь,купи себе тоже! Они в дыныре продаются и цена соответствующая. :wink:
«Самое обидное, что в информационной войне всегда проигрывает тот, кто говорит правду. Он ограничен правдой, а лжец может нести всё, что угодно.» Роберт Шекли

адекВатник
Всего сообщений: 480
Зарегистрирован: 12.03.2015
Откуда: Россия
 Re: Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла

Сообщение адекВатник »

incognito 3: И что они почувствовали ? Как инвалиды войны на Валааме гнили ?
Сколько горя война принесла в каждый дом.
irik:своя корова поуши в дерьме, но это обсуждать не интересно, п
irik:За это сообщение автора irik поблагодарили (всего 2): фея (Сегодня, 18:32) • incognito 3 (Сегодня, 18:31)
Ну чО тут обсуждать.. Видишь у иХ(феинко) как заместительная терапия -гормон счастья получают,только облазив наши помойки :-D
А то что у нас местечковых придурков хватает. Мн зачем кажНый день 50 оттенков дерьма обсуждать. Я работаю-мне некогда.

Добавлено спустя 4 минуты 30 секунд:
tanux:эээм точно довольна? З
В своем городе да!
Парад в Москве -только отрывками. Ничего на них ужасного не увидела.
Кстати,и очень довольна ,что в Одессе на аллее Славы народищу и цветов было море.. И в Киеве у вас тоже вроде спокойно. Тоже довольна-не все скурвились.
tanux:Задостановым на трибуне ветеранов.
После 56 млн грантов-раздражает. Думала он "от души".Еще почитаю про него

Добавлено спустя 13 минут 31 секунду:
tanux:.Конечно печаль когда придурошные с оружием приходят на мою землю
Эт вы со своей демократией западной запутались. Иначе как вы объясните,почему Донбассу права голоса не даете?
Эх Таня, грустно.. но видно Украина и правда идет 404..
Это как в трансплантологии. Отторжение .."Напришивали "вам в свое время Галичины,Донбасс. А они все друг-другу чужеродные.Еще в Союзе могли проводить "супрессивную терапию" ,чтоб не распалось..Вам слабо..
"О нас думают плохо лишь те, кто хуже нас. А те кто лучше нас, им просто не до нас" Омар Хаям

Ответить Пред. темаСлед. тема

Быстрый ответ

Изменение регистра текста: 
Смайлики
:) :( :oops: :roll: :wink: :muza: :sorry: :angel: :read: *x) :buhsm: :zabanili: :xorosh: :xitriy: :kolxoznik: :psix: :korol: :mysli: :myrg: :sumashed:
Ещё смайлики…
   
К этому ответу прикреплено по крайней мере одно вложение.

Если вы не хотите добавлять вложения, оставьте поля пустыми.